Все друзья и подруги уже в браке, а я один (одна). Как это пережить и не утонуть в жалости к себе?
Никто не уговаривает, что это легко: быть одному, когда почти все ровесники в браке, действительно тяжело, но выбор — вариться в горечи, оглядываясь на других, или служить Всевышнему по мере сил именно сейчас, и сделанное в такой трудности умножается многократно. Кто-то должен быть и последним, а научиться быть счастливым в любом положении — небыстро и небезболезненно, зато остаётся на всю жизнь.
Он прямо признаёт, что быть одному, когда почти все ровесники женаты, крайне тяжело. И говорит, что выбор здесь такой же, какой был у рабби Шимона: оглядываться на других и вариться в горечи — или служить Всевышнему по мере сил именно в этот тяжёлый период. Всё сделанное в таком состоянии, пишет он, умножается многократно — именно из-за трудности, в которой оно делается.
«Всё, что делается тогда, становится многократно больше — из-за самой трудности»
Старший бахур пришёл к нему с этой же жалобой. Рав Штейнман поднял ему дух вопросом: разве не должен кто-то быть последним? И ведь именно о Всевышнем сказано: «Я первый и Я последний». После этого он дал бахуру тёплую сердечную браху.
«Разве не должен кто-то быть последним?»
Она вспоминает детство: в сказочном замке все дети вдруг ушли по второму подъёмному мосту, а она с братом осталась одна на террасе; отец что-то показывал снизу, но понять его было невозможно, а выход нашёлся за углом башни, мимо которого они проходили десятки раз. Спустя годы после семинара она снова оказалась «на террасе»: подруга за подругой уходили по мосту, а у неё осталось горькое «почему я?». Несколько лет ушло на разочарование и горечь, пока она не поняла, что у этой истории должна быть и вторая часть: взять боль и сделать шаг дальше. Она не скрывает, что это небыстро и небезболезненно — жалеть себя и винить обстоятельства легче, чем расти и учиться быть счастливой в любом положении; но кто научится этому теперь, тому это останется на всю жизнь.
«Мне было дано взять эту боль и сделать ещё один шаг»